Она умолкла.

Клей Хэдли прищурил глаза. Он понимал, почему безмятежное выражение лица Оливии сменилось тревогой. Еще до того, как она заговорила, он уже знал, что именно она скажет.

– Клей, пусть это останется между нами.

Он кивнул.

– Имеем ли мы право по-прежнему скрывать правду? – пристально глядя на него, спросила она. – Мама считала, что имела. Она собиралась унести это с собой в могилу, но в самом конце, когда рядом были только мы с тобой, поняла, что обязана нам сказать. Иначе поступить ей не позволяла совесть. Даже несмотря на все бесчисленные добрые дела, которые совершала Кэтрин в монашестве, ее добрая репутация всегда подвергалась сомнению из-за распускаемых слухов, что будто бы много лет назад, перед тем как уйти в монастырь, она могла быть в любовной связи с мужчиной.

Хэдли изучал лицо Оливии Морроу. Даже обычные возрастные признаки – морщинки вокруг глаз и рта, слабое подрагивание головы, то, как она наклонялась вперед, чтобы лучше услышать все, что он говорит, – почти не портили ее утонченной красоты. Его отец был кардиологом ее матери, и Клей занял место отца, когда тот вышел на пенсию. Сейчас, в пятьдесят с небольшим, он не мог припомнить то время, когда семья Морроу не являлась частью его жизни. Ребенком он испытывал перед Оливией благоговейный трепет, уже тогда понимая, как красиво и стильно она всегда одевается. Позже он узнал, что в то время она по-прежнему работала продавщицей в известном универмаге Олтмана на Пятой авеню и что ее модный гардероб составлен из вещей, купленных на дешевых распродажах в конце сезона. Она никогда не была замужем и вышла на пенсию в должности администратора и члена правления Олтмана уже много лет назад.

С ее старшей кузиной Кэтрин он встречался лишь несколько раз, в то время, когда она уже стала легендой – монахиня, основавшая семь больниц для физически и умственно неполноценных детей. Это были не только лечебные, но и исследовательские учреждения, в задачи которых входило найти пути исцеления детей или облегчения их телесных и душевных страданий.