Шедший следом автомобиль — это был темный седан, последняя модель “Додж Полара” — повернул в противоположную сторону, направо. Такого оборота событий я никак не ожидал и поэтому ехал медленно, наблюдая за “доджем” пока это было возможно. Он продолжал свой путь прямо к окраинам Беверли. Затем я развернулся и поехал обратно к “Спартан”.

Может быть я и спятил. Возможно это было просто случайное совпадение. Или даже совсем другая машина с криво установленной фарой.

А может быть и нет.

Моим домом была квартира 212, три комнаты с ванной, двумя большими аквариумами с тропическими рынками, с постером Амелии — яркой обнаженной красотки с ног до головы натертой маслом — на стене и золотисто-желтым мягким ковром на полу гостиной; а на этом самом ковре стоял низкий, шоколадно-коричневого цвета диван, два обтянутых кожей пуфика, обшарпанный низенький столик, а в воздухе витал хоть и слабый, но все же доступный опытному обонянию, аромат нежных и сладких, и терпких, и изысканных духов, дезодорантов и лосьонов.

Или, может быть, мне это лишь казалось. Эта комната была полна воспоминаний. Как, впрочем, и две другие комнаты моей квартиры.

Подумав, что не мешало бы выпить перед сном, я вышел в крохотную кухоньку, где налил себе стакан бурбона с содовой, а затем принял душ, обвязал полотенце вокруг бедер и вернулся обратно в гостиную. Минут десять я сидел перед аквариумами, глядя на то, как рыбки набрасываются на нитеобразных червей, которыми я их кормил, размышляя о событиях последних трех-четырех часов, об убийстве, нудистах, людях вообще, мотиве, средствах, возможностях, а также о Сибилле, миссис Холстед и машине со скошенной фарой.

После десяти минут наблюдений и раздумий я пришел к одному точному выводу. Нужно было срочно заняться лечением крохотной, всего дюйм длиной, рыбешки с длинным названием Microglanis parahybae, бившейся на песке, устилавшем дно большого аквариума. Очевидно, она подхватила рыбью болезнь, известную под научным названием как ихтиофтириоз.