— Случайность, — кратко утешал его Михаил, внутренне посмеиваясь над чудачеством не от мира сего. — Берег подмыло, и кирпич упал.

— Кирпич ни с того ни с сего не падает, — совсем по-булгаковски отвечал настоятель, видимо, репетируя претензии своего церковного начальства…

Никто вроде Корнилова не звал. Никому на всем белом свете в это мгновение он, Михаил, не был надобен, прислушивайся — не прислушивайся. А может, он просто устал, вот и останавливается, вслушивается, прикидывается? Вон уже приличная дровяная горка образовалась, а щепок-то сколько! Или это на морозе дышится тяжело, кислорода не хватает?

— Небо было ясное, голубое, вымороженное. Снег громко хрустел даже от движения рук, даже когда Корнилов только запрокидывал голову. Все двадцать градусов здесь, не меньше! А в двух шагах — оттепель, с разогретой солнцем шиферной крыши течет, растут прямо на глазах сосульки, от ударов солнца и колуна съезжают вниз цилиндрики снега. Скоро крыша совсем очистится, останется немного снега только на деревянном крестике.

— Даже на дровяном сарае здесь был свой крест. Может, поэтому обычная колка дров казалась Михаилу полной некого тайного смысла, почти поиском Бога. А как же иначе? «Подними камень и там найдешь Меня, рассеки дерево — и там…» Вот он и рассекал березовые поленья, по-детски веря в каждое новое, еще не расколотое…

— Ой, Миша, что вы наделали! — услышал он женский голос через гусиное шипение пуховика в самые уши.

— Что можно было наделать с поленьями? Расколоть их не с того конца? — Корнилов обернулся.

Акулина, стряпуха с монастырской кухни, качала головой, глядя на его деяния. Ее свернутый в сторону нос придавал ей вид детского портрета. Будто ребенок долго мучился над этой деталью лица, а потом взял да и нарисовал его чуть в профиль. То ли стесняясь, то ли от мороза, Акулина спрятала свое увечье под платок и только тогда позволила себе более или менее открытый взгляд на статного мужчину.