– Вадим. Вадим Борисович… Я понимаю, вы свое следствие будете вести? Но тут очень мало шансов. Чистое самоубийство. Я сам все версии отрабатывал: убийство, доведение до самоубийства, случайный «передоз».

– Что?!

– Передоз. Передозировка наркотика. Так сейчас все говорят. Жаргон. Сленг.

– Понятно, Вадим. Отстал я от жизни… Так что, считаешь – убийством здесь и не пахнет? Или есть какие-то зацепки.

– Практически – нет. Следы борьбы отсутствуют. Отпечатки везде только его, Маруева. Дверь на замки была закрыта, а не на внутренний засов. Готовился, не хотел, чтоб новую дверь ломали. Так?

– А ключи? Нашли ключи? На замки-то дверь могли и снаружи закрыть.

– Нет… ключей я не видел, – лейтенант понял, что допустил оплошность. – Мы обыск-то не проводили. Ключи лежат себе где-нибудь на полочке. Надо было у жены… у вдовы его спросить.

– Ну это потом, после похорон… А еще что-нибудь есть?

– Врач мне звонил час назад. Он у этого Маруева кроме наркотика еще и снотворное в крови нашел. И очень большое количество.

– Значит и тут – «передоз».

– Вроде того… Так я пачку от этого снотворного видел. На столике рядом с ампулами лежала. А что? Если решил самоубиваться – наглотался для верности таблеток, и за шприц… Логично?

– Логично. А стакан? Как он таблетки эти запивал? Не жевал же он их?

– Да, стакана там не было… Отнес на кухню и вернулся… Так ведь он записку оставил, Игорь Михайлович. Почти предсмертная. Правда, куцая какая-то…

Савенков взял узкую полоску бумаги. Несколько фраз. Нет ни обращения, ни подписи, ни даты:

«Все, что случилось, это не просто ошибка или беда – это, прежде всего, моя вина. И жить с ощущением этой вины невыносимо. Выбор свой я уже сделал и меня не остановить. Остался последний, решительный шаг».

… Все это Савенков узнал вчера вечером. Копия этой записки и сейчас лежала у него в кармане. Впрочем, она не очень была ему нужна – он успел выучить наизусть эти несколько строк, эти четыре предложения.