Дороти сказала, что хочет со мной поговорить, и мы перешли со своими коктейлями в спальню.

Она сразу же приступила к делу.

– Ник, вы думаете, это отец убил ее?

– Нет, – сказал я. – Почему я должен так думать?

– Ну, полиция же... Послушайте, она была его любовницей, да?

– Когда я знал их, – согласно кивнул я.

Глядя на свой стакан, она сказала:

– Он мой отец. Я никогда его не любила. Я никогда любила маму. – Она посмотрела на меня. – Я не люблю Гилберта. – Гилберт был ее братом.

– Пусть это тебя не беспокоит. Многие не любят своих родственников.

– А вы их любите?

– Моих родственников?

– Моих. – Она бросила на меня нахмуренный взгляд. – И перестаньте разговаривать со мной так, будто мне все еще двенадцать.

– Дело не в этом, – объяснил я. – Просто я пьян.

– Правда?

Я покачал головой.

– Что касается тебя, то здесь все в порядке – ты просто была испорченным ребенком. Без остальных же я бы вполне обошелся.

– Что же с нами не так? – спросила она, причем не с тем выражением, с каким выдвигают аргумент в споре, а так, будто действительно хотела это знать.

– Разные вещи. Твои...

Харрисон Куинн открыл дверь и сказал:

– Ник, пошли поиграем в пинг-понг.

– Чуть позже.

Прихвати с собой малютку. – Он плотоядно посмотрел на Дороти и вышел.

Она сказала:

– Я полагаю, вы не знаете Йоргенсена.

– Я знаю некоего Нельса Йоргенсена.

– Везет же некоторым. Нашего зовут Кристиан. Он просто милашка. Это в мамином духе – развестись с сумасшедшим и выйти замуж за жиголо. – На глаза ее навернулись слезы. Она всхлипнула и спросила:

– Что мне делать, Ник? – У нее был голос испуганного ребенка. Я обнял ее за плечи и понес какую-то бессмыслицу, звучавшую, как я надеялся, утешительно. Она плакала у меня на груди. Подле кровати зазвонил телефон. Из соседней комнаты доносились звуки передававшегося по радио модного шлягера «Вознесись и сияй». Стакан мой был пуст. Я сказал: