Ева принималась ругать себя. Ну, чего ей, в самом деле, надо? Ответа на этот вопрос она не знала, зато знала другое: то, что внутри нее образовалась какая-то непонятная ей самой пустота, которую хотелось заполнить. Эта пустота вносила сумятицу и раздражение в ее налаженную, благополучную жизнь, лишала покоя и порождала опасную и темную жажду чего-то неизведанного, что непременно должно быть, чтобы жизнь была полна. Такая путаница в сознании Евы возникла не сразу, а исподволь, по мере того, как текла ее жизнь, в которой один день был похож на другой, а будущее ничего нового не предвещало. Она поняла, что ей не хочется думать о том, что будет завтра, – просто потому, что завтра будет то же, что и сегодня, что и вчера, что и… О, нет!

В один из таких дождливых дней Ева сидела, глядя в окно на лужи, на лопающиеся на их поверхности пузыри, слушая, как стучит по крыше дождь, как шумит каплями в листьях запущенного сада. Утром она ходила на рынок, за овощами и зеленью, потом перестирала все, что накопилось за неделю, повесила сушиться на веранде, потом сходила в магазин на станции, купила мяса, чтобы нажарить Олегу котлет на ужин, и теперь, закончив все дела, отдыхала. Недовольство подкралось незаметно, как бы само по себе, привычное, как вечерняя скука. Она не заметила, как вошел Олег, как он разделся, вымыл руки…

– Есть хочется…

Он сел за стол, и сразу уставился в купленную Евой на станции газету. Она смотрела на его спокойное, уставшее лицо, на залегшие под глазами тени, и… начинала раздражаться. Он шел домой по дороге, на обочинах которой росли цветы и травы по пояс, закрывая заборы старых дач… Неужели, не мог нарвать ей букет ромашек, мокрый, пахнущий дождем и сладкой свежестью? Принести, подарить, вместе с букетом поднять ее на руки, закружить по комнате, сказать, как он ее любит, поцеловать?..