Чтобы обойти крутые подъемы и спуски 75-го шоссе, ведущего на юг, пришлось повернуть на север, а потом по 35-й и 522-й дорогам ехать на юго-запад. Ехал неспешно, через полуобитаемые деревушки с полусонными жителями, не особенно-то и реагировавшими на мои приветствия.

Дождь вперемешку со снегом слякотью захлестывает кибитку, коченеют руки и колени, немеет лицо и кровоточат от холода заусеницы ногтей. Мрак вокруг и на душе. Остановиться негде, так как на редко встречающихся фермах обитает только скот, а хозяева живут где-то в других местах, приезжают через день, чтобы задать корма.

Наконец нашел обитаемую ферму, но там не было стойла для лошади. Однако хозяин посоветовал проехать еще пару километров и остановиться на заброшенной ферме, где должно быть сено, а вода рядом, в речке.

Вот, наконец-то, перекресток с 641-й дорогой. Слева, на заснеженном холме, высится громадина двухэтажного дома с фальшивыми колоннами, шелушащимися чешуей белой краски. Окна без света внутри отражают сумеречное, бездушно-серое небо.

А сарай через дорогу от дома, на берегу речушки. И дом, и сарай, хотя и выглядели заброшенными, жили какой-то своей внутренней жизнью.

Пока распрягаю Ваню, наступает кромешная темнота. На ощупь открываю ворота, нахожу стойло, сбрасываю сено с чердака. Где-то внизу журчит речка – отправляюсь помыться и принести воды для лошади. Стоит какая-то мистическая, затаившаяся тишина. Луна отражается в слепых окнах дома, и я инстинктивно жмусь к могучему торсу моего Буцефала. Он возмущенно фыркает и требует за охрану добавочную порцию овса. Лошади чувствуют дьявольскую силу, ну, а если Ваня спокоен, то и мне нечего бояться. Главное, нырнув в спальник, свернуться калачиком и крепко зажмуриться, а усталость свое возьмет.