Под одеждой, мокрой от дождя, окоченевшее тело несчастного дрожало от холода.

Непреодолимая дрожь сотрясала Фантомаса с головы до ног, его зубы стучали, его руки и ноги онемели, но он не обращал на это никакого внимания. Его руки беспрестанно старались нащупать веки, глаза; приложив холодные пальцы к лицу, он достигал временного облегчения.

Но Фантомас обладал несокрушимой силой и, хотя он испытывал нечеловеческие муки, принялся посмеиваться.

– Да, – бормотал он язвительно, – Владимир собирается бороться со мной. Он считает себя таким же сильным, как я… Он посмел нанести мне удар. Он целился в меня в упор… Я почувствовал холод его револьвера на своем виске. Я испытал мучительный ожог воспламененным порохом на моих веках. Но Владимир не знал одной вещи: его ружье не было заряжено… Я сделал его безопасным… Хорошая предосторожность.

Рыдания, однако, сотрясали грудь Фантомаса.

– Как жаль, что мой сын хотел меня убить; мой сын, которого я люблю; мой сын, которого я только что обрел…

Спотыкаясь среди гондол, прокладывая себе путь среди разбросанных канатов и мешков с балластом, Фантомас почти на ощупь удалялся от трагического места, где разыгралось столько драматичных событий всего в течение двух часов.

И он направился на окраину парка, чтобы выбраться на дорогу. Дождь прекратился, постепенно небо очищалось от туч; несколько звезд мерцали на небесном своде.

По мере того, как тьма рассеивалась, Фантомас вновь почувствовал боль в глазах.

Вдруг на повороте возникла хижина, ставни которой не были закрыты. За окном виднелся свет лампы.

Фантомас остановился, пораженный возникшей догадкой.

Инстинктивно, с необычайной живучестью он опустил руку на глаза и долгое время сжимал пальцами закрытые веки.

– Проклятие, – прогремел он, – порох меня опалил сильнее, чем я думал, вот почему я не могу больше выносить света!