— Срезали тебя, Арни!

— Плюнь на эту тягомотину!

— Пошли в «Балтику», Арни, там музыка повеселей!

Закс молча глядел на Таню, лицо его покраснело, глаза помутнели.

— Спасибо, — сказал он. — Спасибо, сестричка. Век не забуду. И отплачу. Ах, как я отплачу! И в первую очередь ему, этому самодовольному попу без рясы. Ты еще попомнишь мои слова!

Последнюю фразу он выкрикнул уже в спину Татьяне Маркерт, убегавшей к служебному входу, откуда, отчаянно размахивая руками, звали ее товарищи по консерватории.

В зале приглушили свет, и на стенах едва проступили цветные страницы многотрудной Иисусовой жизни. День умирал, но было еще достаточно светло.

Вот быстро сошла на нет торжественная часть: короткие речи, поздравления, цветы, аплодисменты… Теперь все ждали, когда возникнут под сводами первые звуки необыкновенной мелодии.

Открыл концерт приезжий мастер, профессор Ленинградской консерватории. Большой знаток и интерпретатор Иоганна-Себастьяна Баха, он подарил замершему залу незабвенную красоту «Токкаты и фуги ре минор».

Звуки необычной музыки волнами катились над рядами зачарованных слушателей, отражались от старых стен собора, поднимались к его сводам и реяли там, освобожденные, лишенные всего суетного, заземленного, обыденного.

Это не было просто музыкой… «Токката и фуга ре минор» являлись сейчас нематериальным пропуском, который вручал каждому из сидящих в зале невидный семидесятилетний старик, такой неприметный, если не сказать жалкий, на возвышении перед органом и такой могущественный, такой великодушный. Он дарил каждому право пойти за ним вослед по невидимой дорожке, сотканной из звуков и ведущей в царство единой Гармонии и Счастья.

Звуки вновь и вновь бились в сердцах людей, очищая их, просветляя, унося человеческие печали и несовершенства, омывали людские души и заставляли прозревать тех, кто устал от горестей, неудач и житейских неурядиц, кто собственными заботами закрылся от вечных обязанностей Человека.