Записаться на радио она согласилась сразу, мы облегченно вздохнули…

К «Спинзару» шли пешком. Шарипов – впереди, я, озираясь по сторонам, сзади.

– Игорь, а почему ты не носишь с собой оружия?

Не оборачиваясь, он буркнул:

– Да хоть это, может быть, внушит им доверие к нам. Хотя…

Он не договорил, махнул рукой. Из Кундуза мы выехали уже в сумерках.

Чувство смятения и одиночества: в столовой не накрыта почти половина столов. Люди уехали на войну.

О крупных операциях можно было узнать и по тому, как в наш медсанбат приезжает дополнительная группа врачей.

Зашел в редакцию знакомый офицер – он только вернулся из Кабула, где лечился от ташкентской гонореи. Рассказывал, что в палате венерологического отделения, чистенькой, теплой, лежали пять офицеров. В то же время хирургическое отделение задыхалось от избытка раненых – перевязанных, загипсованных, ввинченных в илизаровские клетки. Раненые солдаты лежали на койках по два человека, многие укрывались шинелями и бушлатами. Койки стояли даже в темных, душных коридорах, куда набивали человек по сто. Раненым катастрофически не хватало мест.

Некстати приехала с концертом Эдита Пьеха. За час до концерта в доме офицеров исполнительница «Огромного неба» своими глазами видела, как на взлетную полосу грохнулся «Ми-6», ярко вспыхнул, зачадил. Взрывная волна хлопнула по окнам модулей. На сцену певица вышла сама не своя. Ей надо было петь, а она не могла. Собралась с силами, зажмурила глаза, сдерживая слезы, и запела свою знаменитую песню. Ту самую. Никогда больше я не слышал такого надрывного, идущего из самой души пения. Потертые войной мужики, сидящие в зале, плакали вместе с ней.

В гарнизоне надолго пропал свет. Наших движков не хватило для всех полиграфических машин, и газету печатали вручную. Оттиски получались отвратительными, невозможно было что-либо прочитать.