– Однако ж, из чрезвычайки тебя вычистили! – насмешливо заметил перевязанный – значит, не того все ж отправил?

– Я и сейчас убежден, что тех гадов в расход вывел правильно: чего разбираться, когда и так видно, что контра? – зло бросил матрос – только сказала мне партия: классовую ненависть твою ценим, однако иди теперь лучше туда, где никого стрелять не надо – на борьбу с беспризорностью. Сперва я конечно, огорчился – но понял потом, подумав, какое это большое дело: сколько ребятишек война осиротила, и всех их надо учить по-новому жить, в равенстве и счастье. Чтобы в строй наш они скорее встали, что на трудфронт, что в битву.

– Надо – поддержал кто-то из бойцов – у меня вот трое малых дома ждут: без отцовского взгляда да солдатского ремня горько жене придется. Ничего – скоро уже. Письмо пришло – ждут. Голодно, конечно – но все живы.

– А мои молчат – мрачно сказал еще один боец – все писал им, и без ответа.

– Найдутся, дай боже – ответил тот, кто говорил до того – а если нет, вон сколько жен безмужних осталось… И детишек – которых в детдома не успели забрать.

– В детдоме хоть кормят – заметил еще кто-то – моя вот зимой сама сына нашего отвела: думала, уж если помирать с голодухи, так себе одной. Обошлось – хотела в мае обратно взять, так не отдают! Я и написал в ответ – ладно, пока пусть побудет, а как я вернусь, так вместе и пойдем. Ведь не может быть такого закона, чтобы живым отцу и матери сына не отдавать!

– Партия лучше воспитает – сказал матрос – как строить светлое будущее. Как вернусь – пост назначенный приму, с детишками работать. А кто у меня учиться не захочет – того я живо в бараний рог согну!

– Гни, да не сломай! – заметил перевязанный – перегибы, они и есть перегибы.