Лишь один боец в отряде шел не в строю. Он плелся позади, вскинув на плечо винтовку; на привалах он последним молча протягивал миску кашевару и, получив свою порцию, ел в стороне от всех, не подходя к общему кругу, освещенному костром.
– Он в плен врагу сдавался, шкуру спасая – говорили бойцы – кто же в бой с ним пойдет, после такого? Шкура – он шкура презренная и есть!
Гелий еще не видел живых врагов. Они представлялись ему, как на плакате “Допрос красных партизан”: мерзкие, сивые, хмельные и гнилозубые хари с сигарами, в белых погонах и золотых аксельбантах – или вообще даже не люди, а что-то вроде грязных животных, отчего-то мохнатых и пятнистых. Сдаться таким в плен было много хуже, чем погибнуть в бою – и Гелий, хотя единственный из отряда, кто не был на фронте, хорошо знал, как надлежит поступать бойцу революции даже в самом последнем случае:
Враги подступают все ближе.
Команды доносятся, крик.
Три пули последних в обойме,
И жизни осталось – на миг.
И кто-то кричит: сдаюсь я!
И – вверх с белой тряпкой рука.
Предателю – первая пуля!
Предатель – гаже врага.
Видны уж чужие погоны.
И острые жала штыков.
Без промаха – второй патрон свой
В орущие морды врагов.
Вы память о нас сохраните –
Мы пали в неравной борьбе.
Прощайте! За нас отомстите!
Последняя пуля – себе.
Отряд шел по полям и дорогам, заходя в деревни и села; если первые дни больше занимались пропагандой, организовывали беднейших в комитеты и артели, учили крестьян грамоте, лечили, даже помогали в полевых работах – то когда урожай созрел, главным и самым важным делом стала заготовка хлеба для городов.