– Мне бы очень хотелось знать, что вам удастся сделать, – сказал адвокат. – Поймите, кто поднял руку на моего клиента, тот мой личный враг…

– Не будь бюрократом, Ломикар, – вмешался Яролим; сегодня он, естественно, чувствовал себя не в своей тарелке и к тому же не думал, чтобы лучшим специалистом для данного дела был экономист Матейка. Матейка, правда, его близкий друг, но сейчас более, чем когда бы то ни было, Яролим желал, чтобы расследование завершилось как можно скорее, причем с результатом, не вызывающим ни малейшего сомнения. Он на собственной шкуре испытал, каково бывает невинному человеку, впутанному в серьезное преступление. – Пан доктор не имеет права никого допрашивать, это так, но почему бы ему не поехать вместе с нами на Вышеградскую станцию?

Матейка пожал плечами. Это был жест не согласия, а всего лишь примирения с обстоятельствами. В отличие от Яролима, толстяка с несколько богемными замашками, Матейка, костлявый, долговязый человек, не терпел никаких импровизаций, в особенности – опять-таки в противоположность юристу Яролиму – он прямо-таки ощетинивался, когда нарушались предписания. Однако в деле, столь далеком от его области, Матейка чувствовал себя до того неуверенно, что не мог отвергнуть помощи.

3

Пока доктор Томек терпеливо разглядывал облупленные фасады домов напротив Вышеградской станции, Матейка с Яролимом сидели в освобожденном для них кабинете, сверля пытливыми взглядами Мыслика. Этот изобличенный отец, обязанный покрыть долг, в его положении просто ужасающий, был громаден и толст; его пивное брюхо переваливалось через туго затянутый ремень; с одутловатого лица без всякого выражения смотрели голубые водянистые глаза. Нелегко было решить, что привлекло в нем Людмилу Билкову, зато с первого взгляда всякий мог понять, почему семья молодой мамаши предпочитала захомутать Петра Покорного.

– Нам нужно узнать у вас сущий пустяк, – начал Матейка. – Что вы делали вчера вечером?