– А наши девчонки не хотят быть медсестрами. Работа тяжелая, и платят мало.

– Мне повезло, – рассмеялась мама. – Отец так много зарабатывает, что я могу позволить себе роскошь заниматься любимым делом, пусть за это и мало платят.

– Правда. Ты даже ни у кого не отнимаешь кусок хлеба, потому что медсестер не хватает.

– Девочка, – мать положила мне руку на плечо, – ты не хочешь сказать, что тебя терзает?

Я тотчас насторожилась.

– Сама не знаю. Может быть, эти тройки?

– Дорота, не морочь мне голову. Мы с отцом прекрасно понимаем, что тройки не причина, а следствие.

Я молчала, потому что заранее не придумала, что говорить. Не так-то легко провести моих родителей. Уставившись на книжную полку, я тупо пересчитывала цветные корешки книг и боролась с соблазном спросить, давно ли мать знает Владислава Банащака. Однако, несмотря на отупение, наступившее после мерзкого укола, я понимала: если хочу когда-нибудь узнать правду, эту фамилию ни в коем случае называть нельзя.

Сколько же ей лет, моей все еще удивительно красивой матери? Сорок?

Все твердят, что я на нее поразительно похожа, но мне всегда казалось, что я куда зауряднее. Конечно, с этой идиотской косой, символом невинности гимназисток начала века!

Я дала слово таскать этот анахронизм до окончания школы, оставила косу для них, для родителей. Впрочем, скажи я хоть сегодня, что косу отрежу, они бы не стали запрещать. Но теперь я свободна от всех обязательств, от всякой лояльности… Нет-нет, я не хочу, чтобы маме было плохо… А если это не просто сходство, если это генетическое и мне тоже не миновать какого-нибудь типа вроде Банащака?

– Дорота… – Мать закурила. – Я хочу задать тебе один вопрос, на который ты обязана ответить.

– Зачем церемониться, спрашивай.

– Доченька, ты не беременна?

Я чуть не расхохоталась и даже сквозь дурман, разливавшийся в крови, почувствовала к ней какую-то презрительную жалость. Невзирая на всю интеллигентность, культуру и так называемый кругозор, матери не пришло в голову ничего, кроме единственного подозрения: хорошая девочка из приличной семьи забеременела, а теперь мечется, потому что даже маменьке с папенькой не смеет признаться в своем позоре.