– Не в то горло пошло, не в пивалку, а в дыхалку. – Горгона стукнула меня ладонью по спине, но новичка во мне не заподозрила.

– Ты знала Жемчужину?! – выпалила я, еле отдышавшись.

– Э-э, то быльем поросло! Сколько уж лет прошло? Двадцать с лишком… да что там – больше! Ну знала я ее, знала, но давненько не видела. Может, умерла уже.

– Об этом пусть у тебя голова не болит. Расскажи, что с ней тогда было.

– Да Мишура ее нашел, такую нищую, что она с голодухи расхворалась. Ручки-ножки как веточки, мордочка заморенной крыски, смотреть страшно. А черная-то была, ну прямо цыганка. Она от рождения черная, а с нищеты-лихоманки еще больше почернела… Я ж с месяц ее голоса и не слыхала. Все сидит в углу, только исподлобья глазищами своими огромными так и стрижет, что не по себе делается… И побоев страшно боялась. Нет, ты не думай, я-то ее не била, у кого рука на такого заморыша поднимется, да и не за что ее было бить. Я-то постарше была, года на четыре, и Мишура выхаживать ее велел.

Я и в те времена тут жила, только не всегда такой убогой была, не подумай чего… И квартирка была хорошенькая. Тогда я уж года два на Мишуру работала, но домой никаких кобелей не водила, хотя с гостиницами тяжело было… Известное дело, город-то еще в руинах лежал. Но у Мишуры смекалка была что надо. Снял он для нас хазу, туда мы с клиентами и ходили. Потом, когда у него много девок стало, он нам еще две квартиры снял… вот как оно было.

Та малявка у меня отъедалась, Мишура на нее бабки исправно давал, ничего не скажешь, да и тряпки я ей какие-никакие справила. Я все голову ломала – потому что Мишуру лучше было не спрашивать, он на кулаки скорый был, – чего он кошчонку эту драную приголубил и так о ней заботится? Может, родственница ему или влюбился? Да во что там влюбляться-то! Доска – два соска, кожа да кости, страшная… Только черные глаза в пол-лица, и волосы у нее были роскошные. Завшивела вся, я ее под ноль остричь хотела, да Мишура не позволил, велел вшей вывести: