– Этого недостаточно.

– Не понял?

– Я о цене, – слова давались Треватену с трудом. По пути в кабинет Джукса он мысленно набросал сценарий их беседы, но тогда реплики слетали с языка куда как легче. – Мне надо платить больше. Пятицентовик за слово… Уоррен, это же сущие гроши.

– Мы столько платим, Джим. И всегда платили.

– Святая правда.

– А чем ты недоволен?

– Сколько я пишу для вас, Уоррен?

– Несколько лет.

– Двадцать лет, Уоррен.

– Неужели?

– В прошлом месяце исполнилось двадцать лет, как я продал тебе рассказ "Повешенный на нитке". Две тысячи двести слов. И ты заплатил мне сто десять баксов.

– Разве это плохо?

– Я пишу двадцать лет, Уоррен, и получаю те же деньги, что и тогда. Все дорожает, а мой доход остается неизменным. Когда я написал первый рассказ, я мог взять пятицентовик, в который оценивалось каждое мое слово, и купить шоколадный батончик. В последнее время тебе не случалось покупать шоколадные батончики, Уоррен?

Джукс коснулся пряжки ремня.

– Если б я покупал шоколадные батончики, то мне пришлось бы менять весь гардероб.

– Они стоят сорок центов. Некоторые можно купить за тридцать пять. А я по-прежнему получаю пятицентовик за слово. Но оставим шоколадные батончики.

– Я не возражаю.

– Давай поговорим о журнале. Когда ты купил "Повешенного на нитке", сколько стоил журнал в газетном киоске?

– Кажется, тридцать пять центов.

– Ты ошибаешься. Двадцать два. До тридцати пяти он дорос через шесть месяцев. Потом до пятидесяти, шестидесяти, семидесяти пяти. А сколько он стоит сейчас?

– Доллар.

– А ты по-прежнему платишь авторам пять центов за слово. Есть ли у тебя совесть, Уоррен?

Джукс тяжело вздохнул, оперся локтями о стол, сложил ладони домиком.

– Джим, ты кое о чем забываешь. Журнал сейчас приносит не больше прибыли, чем двадцать лет тому назад.