Потом был плен, «палата интенсивной терапии», снимки «на память» и, наконец, обмен на моджахеда. Я убеждал Медведева, что переданный ему снимок — не что иное, как банальный, хотя и выполненный на высоком профессиональном уровне фотомонтаж. В какое-то мгновение мне показалось, что майор слегка оттаял и стал слушать меня заинтересованно. Так или иначе, но я рассказал ему вое от "а" до "я". После чего меня отвели в камеру, где оставили до утра без воды и пищи.

На следующий день ко мне в камеру пришел командир «Белых барсов» полковник Корнач.

— Я вчера слушал запись твоего разговора с Медведевым, — чуть помедлив, сказал он, не глядя на меня, — Если честно, то я тоже не очень-то верю в то, что ты мог оказаться агентом «духов». И в то, что фотография, которую нам передали, — настоящая. Кстати, завтра должно прийти заключение экспертизы относительно фотомонтажа. Если подтвердится, что это липа, то, считай, ты легко отделался. Если же, наоборот, докажут подлинность... — Корнач вздохнул, поднял на меня большие, с чуть желтоватыми белками, глаза и более твердо добавил:

— Но, как ты понимаешь, человек, в котором по каким бы то ни было причинам хоть раз усомнились, не может больше служить в нашем подразделении... Ты меня понимаешь, капитан? — удрученно произнес полковник.

Я понимал, что Корнач мне верит. И то, что мне никогда больше не служить в элитных подразделениях ВДВ.

— Я уже решил, командир! — резко ответил я.

— Можно узнать, что именно? — В глазах полковника сверкнул неподдельный интерес.

— Как только придет сообщение, что на снимке присутствует монтаж, я пишу рапорт об увольнении из армии.

— Обиделся, что не доверяют? — покачал головой Корнач. — Зря. Если хочешь, я могу при переводе поговорить с кем надо. Я ведь знаю, что для тебя, как и для каждого из нас, «боевые» — смысл жизни. Ты ведь профессионал, Владислав. Как не крути.

— Дело не в этом, командир, — произнес я угрюмо. — Просто с меня хватит крови. Не хочу больше...