Независимость — вот она, мужская степень свободы, мужская добродетель, смысл и величие мужской жизни. Независимость — вот что читалось и во взгляде Фрэнка и в его улыбке, в манере закуривать сигарету, в позах, которые принимало его мускулистое тело, когда он сидел с друзьями за столиком в кафе, неспешно потягивая пиво, или когда валялся с девчонками на песке под знойными лучами солнца у самой кромки воды, на берегу бесконечного озера Мичиган. Однажды Фрэнка даже сфотографировали для рекламы одеколона «Настоящая Америка» и предложили поработать фото-моделью в Чикаго, но разве это работа для него, Фрэнка Леоне? «Поверни голову направо. Ниже, ниже! Приподними плечо. Улыбнись. Улыбайся, тебе говорят!» Да он, Фрэнк, разбомбил бы им все ателье, если бы они посмели сказать хоть еще одно лишнее слово. Нет, его место здесь, в жизни, а не на обложках рекламных журналов. «Не казаться, а быть», — как говорил его отец. Не улыбки по заказу, а работа руками и головой — крутить гайки и болты, разбираться в моторах, из груды лежащих в беспорядке деталей собирать стройные и мощные организмы, стальные надежные сердца автомобилей и мотоциклов, дарящих людям чудо скорости, помогающих обрести власть над пространством.

Фрэнк проснулся еще до подъема. Тюрьма спала.

Только иногда слышались гулкие шаги охраны на нижнем этаже, контрольный зуммер (когда открывали дверь в блок), звяканье ключей, связку которых охранники обычно прикрепляли к поясному ремню, да их, охранников, негромкие переговоры. На храп из соседних камер Леоне не обращал внимания уже давно. Хмурое утро только-только начинало сочиться через зарешеченное окошко. Фрэнк лежал в полутьме, пытаясь отогнать кошмар. Эта тюрьма была просто раем по сравнению с тем, что ему приснилось. Фрэнк Леоне, заключенный номер 899, отсидел уже полтора года, и ему оставалось всего шесть месяцев до выхода на свободу. Эту тюрьму — ее стражников и ее обитателей, кодекс законов писаных и неписаных, а также те маленькие особенности быта, которые отличают один дом от другого (а тюрьма — это тоже дом), Леоне знал наизусть и, казалось, ничто не предвещало ему ничего дурного.