И хотя я знаю, что к этому человеку нельзя приближаться, ведь он расстреливает пленных и добивает их ножом - просто так, показывая «студентам» своих учебных центров, куда и как нужно убивать, я, как завороженный идиот или позер перед этой Кимберли, всетаки двигаюсь, иду, приближаюсь к нему.

А Хаттаб растет… увеличивается в росте… и улыбка его становится какойто неестественно широкой, акульей… и - едва нога моя ступила на бруствер, как из автомата Хаттаба вместо пуль хлынула в меня некая смертельная энергетическая волна, какоето губительное облучение, и я, умирая, пригнулся, скукожился и с удивлением сказал: «Мама, а умирать не больно!»

И - умер, а затем… проснулся.

На часах было 5.30 утра, за окном было темное ночное небо. Я проснулся на земле, в Москве, в своей квартире на Беговой улице и на своем диване, но с какойто острой болью в груди, в ее левой стороне. Попытался заснуть, повернувшись на другой бок, и не смог. В груди чтото кололо и тянуло так, что я подумал: наверное, я только что пережил свою смерть, микроинфаркт.

Я встал, сходил в туалет. Потом лег, но заснуть не мог, грудь все болела.

Что было делать?

Я пошел на кухню, открыл холодильник. Там было пусто, да и есть не хотелось.

Я постоял у окна, массируя ладонью левую часть груди и проверяя - это невралгия, мышечная боль или чтото в глубине? Похоже, что в глубине. Я постоял еще, глядя на ржавые крыши гаражей во дворе, темные соседские дома и зачинающийся рассвет. Разве умирать действительно не больно? И почему я сказал это маме? Неужели именно ее я успею вспомнить в момент смерти? И почему мне приснился Хаттаб? Ведь я уже не в конторе, я на пенсии…

Минут через десять я всетаки лег и уснул и во сне укатил на Черное море или на какойто другой теплый берег. Помню, я бежал босиком по желтому песку и языкам прибоя, смотрел на чаек, на редких - при мартовском солнце - курортников и думал: а жить стоит! Стоит жить!..