Отец Иеремия отчаянно прорывался сквозь толпу разъяренных сельчан к кутузке, как называли в деревне жандармский участок. Он раздвигал рычащую и беснующуюся ораву людей локтями в надежде успеть остановить надвигающееся кровопролитие. Дважды за свою жизнь ему пришлось присутствовать при страшных и беспощадных сценах самосуда, и он понимал: чем скорее возьмёшь инициативу в свои руки, тем больше шансов спасти того, кого толпа в кровавом безумии обрекла на линчевание. Ни в коем случае нельзя допустить состояния беспомощности, когда для людей не остается ничего святого, когда и священника готовы убить за покровительство тому, кого заранее безоговорочно осудили. И нельзя уже ничего сделать — только вцепившись в рукава обезумевших, озверевших, потерявших человеческий облик существ, пытаться оттащить их от жертвы и обреченно наблюдать за тем, как совершается злодеяние. Жажда мести слепит глаза и рассудок. Страшная вещь — жажда мести. Варварство. Дикость. Разгул страстей. Бесчестие и ужас убийства. Девятнадцатый век, цивилизация, прогресс!

Взъерошенный, потный и страшно взволнованный племянник отца Иеремии Иоганн появился на пороге церкви десять минут назад. Он еще не успел отдышаться, как начал что-то сбивчиво и путано рассказывать, отчаянно жестикулируя, и вид у него при этом был такой нелепый и несчастный, что отцу Иеремии и в голову не пришло его отчитать за странное и кощунственно недопустимое в церкви поведение. Он схватил капелло Романо, на ходу нахлобучил его на лысую макушку и торопливо двинулся за Иоганном, который, конечно же, стремительно понесся вперед, то и дело оглядываясь и нетерпеливо переминаясь с ноги на ногу, поджидая пока его догонит отец Иеремия. Священник давно уже был немолод, одышлив, путался в полах длинной сутаны, предназначенной вовсе не для стремительного бега по сельским улицам, а для благочинного и вразумительного шествования. И все равно он двигался столь быстро, что перекинувшаяся через плечо стола словно крыло испуганно трепыхалась на ветру.