Патрон сказал: «Дано, все ясно как апельсин, надо, чтобы теперь люди побегали, высунув язык». Он вытащил из кармана смятую сигарету, выправил ее. Поискал спички. Грацци дал ему прикурить. Наклонившись над огнем, патрон сказал, что, во-первых, если она жила на улице Дюперре, значит, там же где-то и питалась. Он вынул изо рта сигарету, закашлялся и пробурчал, что пора бросить курить. Второе — заведение Барлен. Третье — найти родственников, пусть ее опознают.

Затем посмотрел на ребус, лежавший перед ним, и со слабой улыбкой заметил, что он забавный. Что думает Грацци по поводу этой шутки?

Грацци ничего не думал.

Патрон опять сказал: ладно, и встал. У него была назначена встреча с сыном в одном из бистро на Старом рынке. Сын хотел учиться живописи. Двадцать годков, и ветер в голове. Труба и живопись — вот все, что его интересует. Болван у него сын.

Надевая пальто, он остановился и повторил, подчеркивая это жестом руки, что Грацци может ему поверить: его сын — болван. Что, к сожалению, не отражается на его отцовских чувствах. Уж Грацци может не сомневаться, сын разрывает ему сердце.

Он снова сказал: ну ладно и что возвратится позднее. А что слышно о списке лиц, забронировавших места? Железная дорога, как обычно, не торопится с ответом. В любом случае не стоит обременять лабораторию проверкой всех отпечатков пальцев. Придушить красотку мог только непрофессионал. Грацци не успеет опомниться, как этот негодник окажется у него в руках: я, мол, любил ее и всякое такое. И можно будет подать его в лучшем виде свинье Фрегару.

Надев на шею шерстяной клетчатый шарф, он долго застегивал пальто на большом животе, который носил вперед, как беременная женщина, и, не отрываясь, смотрел на галстук Грацци. Патрон никогда не глядел людям в глаза. Говорили, что у него в детские годы случилось что-то со зрением. Но разве можно поверить, что он был когда-то ребенком?