И тут мне в голову пришла блестящая идея, настолько блестящая, что я решил никогда больше не уступать Холмсу такого грабительского процента гонорара, как шестьдесят. Я едва дождался, когда мы покинем гостеприимный дом Вильсона, и, оказавшись на улице и давясь последним недожеванным сэндвичем, я прошептал:

– Шестьдесят, мой склеротичный друг.

– Холмс, Вильсон сказал, что значения подсознания могут проявляться в самых безобидных привычках.

– И что, милый Уотсон?

– Холмс, марки! Мы должны посмотреть его коллекцию марок!

– Браво. Уотсон. Мне сейчас это не пришло в голову… Я сиял от гордости, я прямо-таки лоснился.

–…только потому, что я давно предположил, что коллекция марок может нам пригодиться.

– Ну, Холмс! Не надо меня разыгрывать. Признайтесь хоть раз, что кто-то может соображать быстрее, чем вы.

– Увы, любимый Уотсон, еще утром, уходя с Бейкер-стрит, я написал письмо в клуб филателистов с просьбой прислать мне каталог коллекции Нэдлина. Думаю, он давно ждет нас дома, куда мы и поспешим, помятуя еще и о том. что миссис Хадсон обещала нам изжарить к этому часу курочек, что несли те самые яйца, которые вы так бойко истребили сегодня утром в количестве трех или четырех десятков.

На Бейкер-стрит, как и обещал Холмс, нас ждало и полдюжины поджаристых курочек, и пакет из клуба филателистов со списком всех марок, зарегистрированных в коллекции Нэдлина. Наскоро перекусив, мы принялись за работу: я находил в иллюстрированной «Филателии» изображение марок, помеченных в списке, а Холмс, вооружившись лупой, которую он стянул в Скотлэнд Ярде, внимательно изучал картинки и делал на листе бумаги какие-то пометки. Коллекция, на счастье, оказалась не слишком большой, и уже через час Холмс удовлетворенно отвалился на спинку кресла.

– Возможно, я что-то упустил, Уотсон. Но по крайней мере два мотива в этой коллекции прослеживаются четко.