Мы сходили ещё к нескольким дачникам. Но никто из них никакого блондина не видел. Лишь девочка Маша, лет двенадцати, в чудесном ярко-желтом венке из одуванчиков, вспомнила:

- Я в кустах сидела, вон там, возле пруда, я окунулась и замерзла, я в полотенце сидела. Он... такой человек в джинсах, не наш, в синей шапочке с длинным козырьком, не на автобусную остановку пошел, а в лес повернул. За лесом, конечно, тоже есть остановка. Но автобус как раз к этой остановке, у пруда, подошел. Я ещё удивилась, зачем ему чапать через лес... Я ему даже крикнула: "Эй, вон же автобус!" А он словно не слышал ничего. Вот я и удивилась.

- Он что-нибудь нес?

- Нет, ничего, пустой шел.

Мы с Дарьей вернулись к ней на участок, сели на скамейку у деревянного стола. Голубоватые тени от яблоневых веток, усыпанных белым цветом, скользили по дощатой столешнице и на миг то и дело затеняли яркое солнечное пятно на круглом, как луковица, боку чайника с ситечком.

- Убеждена, - сказала Дарья, приподнимая и опуская крышечку чайника, мать поила его чаем. Она всех поит чаем. Но для этого ей надо было сходить в дом, включить чайник и принести оттуда чашки. Он мог предложить свою заварку. Мог сказать, что она какая-то удивительная. Моя мать - человек исключительно эмоциональный, она легко поддается... подавалась внушению. Могла, могла согласиться. И он дал ей какой-то отравы. Подсыпал в чай... Потом вымыл чашки.

- А что показало вскрытие?

- Говорят, никаких ядов в организме не обнаружено. Ничего, кроме клофелина. Но она, действительно, пользовалась этим лекарством. У неё гипертония, а клофелин ей по карману, не то что все эти дорогущие импортные лекарства.

- Ей что, очень мало платили в последнее время?