Это сон. Выныривать из него, столь красивого, необыкновенного, никак не хочется. Но телефон трезвонит не переставая. Снимаю трубку с закрытыми глазами, готовая ругаться-кусаться. Ночь же! Надо же совесть иметь!

- Да, слушаю. Дарья, ты, что ли?

- Татьяна. Ты в командировке была? А у меня мать умерла. Ее отравили.

- Ты что?! Откуда знаешь? Кто? Где? Где ты сейчас?

- На садово-огородном. Одна. Я её здесь и нашла мертвую. Вот сижу, реву, ничего понять не могу. Кому она мешала? Кому?!

- Почему думаешь, что отравили?

- Я тебе все-все расскажу. Если приедешь. Ты же приедешь?

Тусклый, мертвый Дарьин голос никак не вязался с её обычным веселым, насмешливым, бойким.

- А милиция что?

- Была. Сказали, дело заведут. Я жду тебя, я хотела до утра... но не выдержала. Я очень сначала хотела поверить, что милиция дело раскрутит, но у нас в лесу нашли зарезанного парня ещё осенью, и до сих пор его мать около того дерева цветы сажает, а убийц все ищут... За что, за что ее?! Детскую поэтессу... бедную, как церковная мышь! И кто? Кто?

- Дарья, твоя мать ведь Никандрова? Как ты?

- Никандрова. А что? Ты разве забыла?

- Уточняю. Нина Николаевна Никандрова. Так?

- Так, Татьяна, все так, а за что, за что?

Сон с меня слетел, конечно. Но влезать в историю с убийством... Но подставлять свою спину под тяжкий груз чужих, скоропалительных, наивных надежд...

- Ты совсем одна? А где твой брат? - спрашиваю, чтоб хотя бы оттянуть окончательное решение.

- Нигде. По северу где-то бродит. Забрал мольберт, краски и пошел. Теперь до осени. Он же у нас перекати-поле. Ни письма не пришлет, они открытки... Мать его любила все равно больше меня. Они часто шептались в последнее время, а о чем - меня не посвящали... Да мне и не интересно было. Она все уговаривала его не пить, не курить, обзавестись новой, то есть третьей, женой. А почему б и нет? Двадцать восемь лет охламону!