Рядом, через улицу, небольшая площадь, забитая смуглыми кавказцами, торгующими южным многоцветьем фруктов, а заодно и подмосковным овощем. Крикливые тетки предлагали колбасы, сыры, хлебы, купленные в соседних продовольственных магазинах. Особняком топтались молчаливые старушки, прижимавшие к тощим грудям бутылки водки, пачки сигарет, а то и свои девичьи кружева, извлеченные по случаю бескормицы из заветных сундуков.

А Маковецкого нигде не было, и Мурзин опять пошел к дежурному.

— Вы с ним говорили? — спросил Мурзин у дежурного.

— А как же, — заулыбался тот. — Очень даже сердечно побеседовали.

— О чем?

— А ни о чем. Он, как все, залупаться начал. А я ему: посидишь недельку в камере, охолонешь.

— Все ясно, — сказал Мурзин. — Он уехал.

— Как уехал? — Лейтенант, стоявший рядом, аж подскочил. — Куда уехал?

— Маковецкий говорил, что ему надо ехать на свадьбу к дочери. А ему неделю в камере. Потом приедет.

— Интересно, однако: друга убили, хоронить надо, убийцу искать надо, а он на свадьбе танцует.

Мурзин промолчал. Ему самому не нравилось все это. Но и категорически обвинять Маковецкого не мог. Разве он виноват, что все так совпало? Да и знал Мурзин больше, чем лейтенант. Постоянная обязаловка в той зарубежной жизни и работе, готовность не то что к риску, а к смерти, самой лютой, делают человека черствым, даже жестоким. Тут нужна другая мерка — холодная рассудочность. А если спокойно рассудить, то что изменится, если Маковецкого несколько дней не будет? Ничего не изменится…

И он сам, вечером этого тяжкого дня уезжая в Москву, не испытывал душевной неловкости оттого, что оставляет Миронова одного в холодном морге, что ничем больше не помог в розыске преступника. Впереди было много дел: найти Маковецкого, вместе c ним сделать что-то для семьи Миронова. И в делах похоронных, и во всех других житейских делах, которых в таких случаях всегда наваливается великое множество.