— Еще раз! — приказал я. — Что ответил подполковник? Только точно, без «мол».

— Он ответил: «Подготовь акт на списание». Начсклада спросил: «А кто подпишет?»

Подполковник сказал: «Кому положено, тот и подпишет». Я почему тебе рассказал… — Это я сразу понял. Ты полюбил нас с первого взгляда.

— Со второго, — с хмурой усмешкой поправил Ковшов. — Только я тебе ничего не говорил, понял?

— Ну, ясно. Мы просто встали пораньше и немного поговорили о смысле жизни. Когда встретимся снова, поговорим о смысле смерти.

— Думаешь, встретимся? — спросил Ковшов.

— А как же!

— Где?

— Там, где все мы когда-нибудь обязательно будем.

— Ну и шутки у тебя! — подумав, сказал младший лейтенант Ковшов.

* * *

И тут весь лагерь пришел в движение.

— Подъем!

* * *

— Товарищ подполковник! Отделение прибыло для прохождения инструктажа!

— Проходите, господа резервисты. Рассаживайтесь. Ковшов, свободен. Проследи, чтобы нам никто не мешал.

— Слушаюсь!

Ковшов вышел.

Мы расположились за узкими столами с пластиковыми столешницами. Когда-то это была ленинская комната. Там, где на стенах темнели пятна невылинявшей краски, висели портреты членов Политбюро, а над школьной доской — портрет очередного генсека. Сейчас на этом месте красовался президент Ельцин на танке, а на одной из стен, в любовно оформленной рамочке под стеклом, — случайно забытый или оставленный намеренно «Моральный кодекс строителя коммунизма». И я вдруг поймал себя на мысли, что не помню ни одной заповеди. Ни единой. Попытался прочитать, но рамочка была от меня слишком далеко.

Ну, дела. А ведь изучал и даже, может быть, сдавал зачет. В такой же вот ленинской комнате. Чем же была забита тогда моя голова?

Бесхитростные рисунки на столешницах, без труда различимые, несмотря на попытки уничтожить их мылом и содой, сразу напомнили мне чем. Боже ты мой, это было целую жизнь назад.