Он пришел пьяным и полагал, что иной задачи, кроме как напиться вдрызг, нет ни у кого на этом сборище, и только путался у всех под ногами. Хотя Кнопочке ни к чему был Червецов с его дурной славой простака и выпивохи, все же ее самолюбие тешилось тем, что он не спускает с нее сияющих глаз. Все засияло и в душе Кнопочки. Однако, ликуя в гуще милых, веселых людей, собственно говоря, в кругу единомышленников, она не забыла жесткую тревогу внедрившейся нынче в ее сознание идеи, поудобнее расположилась в уединенной стайке дам и, крепко потянув из сигареты, затеяла такой разговор:

- На русских все сейчас нападают, все нас травят... можно подумать, что русские съели всех жидов и сели на голову каким-нибудь литовцам, черт бы их всех побрал! А ведь в действительности, если пошевелить мозгами, русские сами больше всех пострадали и страдают...

Сбросив маску веселья, она глянула угрюмо и печально. Женщины вокруг нее сидели упитанные, нарядные, с нелепой смесью пота, краски и морщин на широких лицах. Это были думающие особы, но пока еще, на взгляд Кнопочки, слишком оторванные от правды жизни, и она мечтала преобразить их в некие просторные вместилища горестных сетований на судьбу русского народа. Между тем ей не удалось выговорить и половины всех заготовленных трепетных слов. Неожиданно ее прервал истошный, нечеловеческий вопль, и в соседней комнате, за столом, хмелеющий кооператор Сироткин без затруднений угадал, что принадлежит он его жене. В самом деле, кричала замелькавшая, завертевшаяся бочонком на толстеньких ножках Людмила Сироткина, и Кнопочка сразу съежилась и нахмурилась в невыразимой тоске, жалобно обособилась под обрушившейся на нее лавиной звуков, хотя, как и прочие, не могла разобрать слов. Все услышали только несколько раз припечатавшее Кнопочку "дура", всем было ясно, что Людмила кроет русских почем зря, а по сути дает выход давно копившемуся раздражению на Кнопочку.