Сироткин ответил глухо, не сбавляя улыбки, с которой уходил в забвение:

- Правды...

Ксению подмывало крикнуть, что он отвратителен и ничего, кроме презрения, не заслуживает; но ужас задавил этот праведный крик: ведь, конечно, Сироткин ответил, и все же словно не он, - не Сироткин действовал и говорил, а в его недрах ворочалось и зловонно выдыхало слова нечто неугомонное и страшное, некий нарождающийся мертвец, будущий вампир. Волосы на голове Ксении становились дыбом, а все вокруг только посмеивались, полагая, что одних видимых обстоятельств и довольно для зрелища, для забавы, а ничего иного, куда более грозного и сулящего беду, не происходит с перебравшим кооператором.

Ксения тоже была отчаянным бойцом за правду, но если Сироткин в его нынешнем положении завравшегося мироеда уже утратил способность относиться к противникам справедливо, то она проявляла по отношению к ним немало великодушия, поскольку двигал ею спортивный и, в общем-то, бескорыстный интерес. Ее бескорыстие, надо признать, благотворно, облагораживающе влияло на Сироткина, когда им случалось в уединенной беседе выпотрошить, разобрать по косточкам того или иного человека, достойного, на их взгляд, такой участи. В этом потрошении они знали толк даже больше и лучше, чем знали друг друга, и Сироткин не без оснований числил Ксению в горсточке самых верных своих союзников, хотя в последнее время она не раз давала ему понять, что ей претит его новая деятельность. Не против нее он воевал в послесловии к побоищу, устроенному его женой. Но ее мужа, чистенького, трезвого, степенного литератора, Сироткин недолюбливал, и в пасмурных страстях его души эта мягкая, обтекаемая на вид неприязнь очень часто переливалась в одуряющую ненависть. Литератор всегда был во всеоружии гостеприимства и радушия, словно бы даже с умилением улыбался гостям и щедро подливал им в рюмки, так что никто от него не уходил трезвым, а вот сам почти не пил, стоял в сторонке и, можно предположить, изучал нравы, даже наслаждался, когда кто-нибудь из гостей покрывал себя позором. Ему кричали пьяные голоса: парень, Ванька, не мельчи, иди выпей с нами! - а он улыбался и отрицательно качал головой, отмежовывался. Сироткин полагал, что порядочные люди так не поступают.