И вот они оба здесь, и у них двадцать шесть подчиненных.

– Хотел бы я знать, – снова сказал Адамберг, медленно проводя рукой по сырой штукатурке, – может ли с нами случиться то, что бывает с морскими скалами?

– Как это? – немного нетерпеливо спросил Данглар.

Адамберг всегда говорил медленно, не спеша излагая важное и второстепенное, иногда по дороге теряя суть, и Данглар с трудом это выносил.

– Я говорю о скалах, допустим, они состоят не из цельной породы, а в них есть мягкий и твердый известняк.

– Мягкого известняка в природе не бывает.

– Не важно, Данглар. Есть мягкие куски и твердые, как в любой форме жизни, как во мне и в вас. Так вот скалы. Волны ударяются о них, бьют, и мягкая порода начинает таять.

– «Таять» неподходящее слово.

– Не важно, Данглар. Мягкая порода исчезает. А твердая начинает выступать. Чем больше проходит времени, тем больше рыхлая порода рассеивается при малейшем ветре. В конце жизни от скалы остаются только зазубрины, клыки, известковая пасть, готовая укусить. А на месте слабой породы – промоины, брешь, пустота.

– Ну и что? – не понимал Данглар.

– А то, что я хотел бы знать, не подстерегает ли полицейских и многих других людей, которых била жизнь, такая же эрозия. Мягкое исчезает, оставляя твердое, бесчувственное, жесткое. По сути, это настоящее вырождение.

– И вы хотите знать, не превратитесь ли однажды в эту известковую пасть?

– Да, не становлюсь ли я полицейским.

Данглар немного подумал.

– Если представить вас в виде скалы, тут, я думаю, эрозия ведет себя не так, как у всех. Скажем так, у вас мягкое – это сила, а твердое – это слабость. Поэтому тут все должно быть по-другому.

– А что это меняет?

– Все. Слабая порода выдерживает, все шиворот-навыворот.

Данглар подумал о себе самом, засовывая бумагу в одну из текущих папок.

– А что получилось бы, – снова заговорил он, – если бы скала целиком состояла из мягкой породы? И если бы она была полицейским?