– Ведь графферы рисуют только в своем квартале, так ведь, комиссар? – робко сказала Мариза, усаживаясь. – То есть я хочу сказать, у них есть своя территория? Разве бывает, чтобы они рисовали на одном доме, а потом то же самое на другом конце Парижа?

– Если только они не живут в разных концах Парижа.

– Да, но обычно такие компании из одного района, разве не так?

Адамберг промолчал, потом достал блокнот.

– Откуда вы об этом узнали?

– Я вожу своего сына к фониатру. У него нарушение речи. Пока он у врача, я жду в кафе внизу. Я листала газету, знаете, в которой печатают новости округа, а потом про политику. И про эти рисунки была целая статья. В одном доме на улице Пуле все двери этими четверками изрисованы.

Мариза помолчала.

– Я вам принесла вырезку, – продолжила она, кладя бумажку на стол. – Чтобы вы убедились, что я ничего не выдумала. То есть чтобы вы не подумали, что я хочу привлечь к себе внимание или что-нибудь в этом роде.

Пока Адамберг читал статью, молодая женщина поднялась, чтобы уйти. Он мельком взглянул на пустую корзину для бумаг.

– Погодите, – сказал он. – Давайте начнем сначала. Запишем ваше имя, адрес, нарисуем эту четверку и все остальное.

– Но я вам уже вчера все сказала, – смущенно ответила Мариза.

– Лучше, если мы снова все запишем. Так будет надежнее, вы понимаете?

– Ну, ладно, – сказала Мариза и снова покорно села.

Когда она ушла, Адамберг решил пройтись. Неподвижное сидение на стуле он мог выдержать не больше часа. Ужин в ресторане, поход в кино, на концерт, долгие вечера, с удовольствием проведенные в глубоком кресле, всегда кончались тем, что у него начинало ныть все тело. И ему сразу хотелось выйти пройтись или хотя бы встать, и тогда он прерывал беседу, сбегал из кино или с концерта. Он не Мог без движения, и в этом были свои хорошие стороны. Это помогало ему понять то, что другие называли лихорадочным возбуждением, нетерпением, суетой, то, чего он никогда не чувствовал в другое время.