Наступили девяностые, и Леру снова стало воротить от того, что происходило на родине. А происходили там немыслимые, жуткие вещи: там постоянно убивали людей, там новорожденную демократию использовали только для того, чтобы воровать в масштабах государства! Вся помощь, которую посылала в Россию Америка и другие западные страны, растекалась по карманам коррумпированных высокопоставленных чиновников, а низший чиновничий эшелон изводил население страны непомерными взятками… Все это было отвратительно, и Лера снова порадовалась тому, что уехала из этой гиблой страны с ее гиблым, развращенным большевиками менталитетом.

Меж тем ее политические взгляды, исполненные праведного гнева, оказались недостаточным основанием для того, чтобы обрести счастье в чужой стране. Лера так и не привыкла к Америке: слишком многое в этой стране вызывало ее нравственное отторжение. Вот и вышло, что зависла она душой между двумя странами. Россию она любила, но при этом категорически осуждала, а Америку не любила, хотя, конечно, в политическом отношении эта страна была куда более демократичной и развитой…

Прошли годы, дети выросли. Они еще кое-как говорили по-русски, пока были маленькими, – Лера настаивала, но вскоре сдалась и перешла с детьми на английский. А Россия потихоньку выправлялась, хотя все еще откалывала такие номера, от которых у международного сообщества отвисала челюсть. Тем не менее ей все чаще хотелось туда, на родину. Дети выросли настоящими американцами, с чуждым ей менталитетом. Россия их не интересовала. Мужа тоже. Несколько русских подружек-эмигранток поливали Россию как могли. Им нужно было доказать всем – и прежде всего себе, – что они сделали правильный выбор, уехав в Штаты, в которые так стремились, – а для этого им требовалось всячески принижать покинутую родину.

Лера ненавидела эти убогие разговоры. Они были крайне предвзятыми, изначально ориентированными на хай и лай, а ей хотелось беседы умной, аналитической, по возможности объективной… Да не с кем было вести эти беседы.