— Как идет работа, крошка? — поинтересовался он по-английски с таким сильным акцентом, какой, наверное, был бы у Гете, заговори тот на моем родном языке.

Хотя откуда мне знать, может, Гете говорил с еще более жутким акцентом? Гете — это не моя специальность. Моя первая специальность — история европейского Средневековья, а вторая — история искусств. Вот тут я действительно дока. Сейчас уже можно признаться, что работу в мюнхенском Национальном музее я получила благодаря некоторому... назовем это нажимом...

С герром Шмидтом я познакомилась, когда он пребывал в одном из своих излюбленных образов, а именно в образе изощренного и неуловимого преступника, что-то вроде помеси обаятельного Арсена Люпена и зловещего профессора Мориарти. Мы с ним охотились за одной старинной ракой, и кое-какие действия нашего доброго профессора Шмидта-Мориарти могли бы показаться некоторым коллегам не вполне уместными, чем я и не преминула воспользоваться. Нет-нет, поверьте, это был не шантаж... ну, не совсем шантаж...

Как бы то ни было, вот уже почти год я тружусь в мюнхенском музее под началом милого герра Шмидта, и профессор давно признал, что свое жалованье я отрабатываю на совесть. Он даже не возражает, что в рабочее время я балуюсь литературой — пописываю любовные (ну ладно-ладно, согласна, порнографические) романы. Главное, чтобы справлялась с неотложными вопросами. Но давайте посмотрим правде в глаза — в средневековой истории не так много неотложных вопросов.

«Хитрый» взгляд профессора упал на пачку отпечатанных листов, покоившихся сбоку от моего левого локтя.

— Как идет работа над книгой? — поинтересовался он. — Удалось вызволить героиню из борделя?

— Она не в борделе, — объяснила я в пятый или шестой раз. Наш герр Шмидт слегка помешан на борделях. С литературной, разумеется, точки зрения. — Она в гареме. В турецком гареме... м-м... в Альгамбре.