— Дорогая моя! — процедил англичанин и опять замолчал.

Меня охватило желание отмочить что-нибудь такое, что смахнуло бы эту мерзкую презрительную улыбочку. Например, спросить, не торгуют ли они древнеегипетскими драгоценностями. Но я мужественно совладала с соблазном. Несмотря на благовоспитанную наружность, что-то в этом человеке подсказывало: с ним надо держать ухо востро. Руки, небрежно сцепленные на колене, были ухоженными, как у женщины; пальцы длинные и тонкие — такие еще именуют пальцами музыканта, хотя у большинства известных мне музыкантов руки, как у водителей грузовиков.

Я принялась нести вздор: мол, хочу сделать подарок жениху, который обожает старинные вещицы. Пока я плела эту чушь, холодные голубые глаза англичанина весело прищурились. Он махнул холеной рукой:

— Ну так выбирайте, вас никто не торопит. Если понравится какая-то штуковина, волоките сюда, и я вам все о ней расскажу.

— Спасибо. Можете не вставать, сэр.

— Я и не собирался.

Похоже, мне тут ничего не светило. Я раздумывала, что же предпринять дальше, когда из подсобки донесся шум. Поскольку Колизей находился всего в нескольких кварталах, на ум пришли львы и ранние христиане. Грохот, вопли, рычание...

Рычание...

Из-за занавеса, отделяющего зал магазина от задних помещений, вылетело какое-то существо и кинулось прямо ко мне... Доберман! Нет-нет, я о нем вовсе не забыла, просто мне и в голову не пришло, что днем он тоже болтается в лавке. И уж я точно не брала в расчет, что у моего нового приятеля такой острых слух и такая хорошая память...

Повинуясь какому-то смутному побуждению, я ухватилась за лампу в стиле барокко и упала. Лампа была тяжелой, но мне удалось сдвинуть ее с места, и она рухнула с полки с чарующим грохотом. Англичанин подскочил, изрыгая проклятья.

Лежа на спине, я извивалась и верещала во весь голос, а старый знакомый восторженно облизывал мне лицо.