Ему нужно было несколько минут непринужденной беседы на постороннюю тему, чтобы немного успокоить Наташу, подготовить ее к долгому и трудному разговору. Артем знал, что вообще-то такие разговоры называются допросами, но со словом «допрос» у него ассоциировались совсем другие вещи – краткость вопросов, четкие формулировки ответов в листах протокола, деловитость, моментальное отсекание разного рода эмоций. Но он знал, что при таких условиях ничего от Наташи не добется, и более того – ему придется сейчас следить за каждым ее движением, за каждым взглядом, и любое вырвавшееся слово, может быть, неожиданное даже для нее самой, раскручивать, вытаскивать на свет Божий его истинный смысл.

Другого выхода у них сейчас не было. И помощи ждать было неоткуда.

Конечно же, Наташа не спросила про куклу. Она ушла в себя. Очевидно, просматривала внутренним зрением кинопленку с записью этих трех безумных дней, наивно пытаясь найти ключ сама.

– Ну, начнем, что ли? – спросил Артем. – Начнем с самого утра.

– Она днем ушла. А записку на следующий день принесли.

– Значит, с того утра, когда вы ее видели в последний раз… Да не смейте плакать! – прикрикнул он, видя, что слова «в последний раз» оказались неудачными и лицо Наташи скривилось. – Ваши слезы нам только помешают, ясно? Ну так что же это было за утро?

– Проснулись, встали, – справившись с собой, начала Наташа. – Позавтракали. Я на работу пошла, Люська – в техникум, на консультацию.

– Какой техникум?

– Легкой промышленности. Она поступать приехала.

– Приехала?

– Да. Она последнее время у моей мамы жила.

– Давно?

– Пару лет. Мама пожилая, Люська хозяйничала.

– Сколько маме-то?

– Шестьдесят восемь, но она болеет очень.