- Ладно, - сказал я, почему-то раздражаясь на нее, - ступай, бабка! Ступай!

Видимо, я сбил ее с толку. Позабыв, куда шла, она потопталась еще и побрела назад в хату. Навстречу ей растворилась дверь, и во двор выбежала девочка лет шести-семи с тряпичной куклой в руках. Увидев на дворе незнакомца, она остановилась в удивлении, широко раскрыв глаза и спрятав руки за спину.

Я хорошо разглядел се. Была она темно-русая, хотя казацкие дети, вырастая, часто становятся совершенно черными. Глаза у нее были несколько удлиненные, что делало их выразительными и по-птичьи пугливыми. Одета она была скорее на чеченский, чем на казачий манер.

- Здравствуйте, красавица-турчанка! - сказал я ей как можно приветливее.

Мой голос слегка напугал ее, она повернулась, было, к дому, но передумала.

- Я - не турчанка, - сказала она неожиданно бойким голоском. - Я Асютка Хуторная.

- Что же ты в шароварах, как турчанка? - поддразнил я ее, но она пропустила мой вопрос мимо ушей.

- Мамука - на винограднике, а папаня на кордон подался, - открыла она мне все домашние секреты.

- А кто же твоя мамука? - спросил я.

- Мамука моя - Анфиса, а я - Асютка.

- А может, Ашутка? - спросил я, припоминая знакомое имя.

- Говорят тебе, Асютка. А это дочка моя...

Она достала руки из-за спины и показала мне тряпичную куклу, перетянутую нитками. Кукла была хороша необычайно. Вместо перетянутых пучков соломы или тряпок, чем играет местная детвора, я увидел настоящую куклу с личиком, маленькими ручками, платком и рубашкой. Она ничуть не уступала куклам, в которых играли ее ровесники в Петербурге, разве что глиняное лицо ее было грубее, серьезнее, я бы сказал, взрослее фарфоровых личиков, которыми заполнены детские спаленки нашей столицы.

- Это - моя дочка, - сказала она, прижала тряпичную голову к груди и запела тоненько и протяжно, качая свою небогатую куклу.