Но, смею предположить, что парень хотя бы догадывался, кто он таков...

— Поль, дорогой!

Китти, как обычно, ворвалась в больничную палату, не стучась. Принесла свежую газету и целую охапку цветов.

По крайности, она представилась в качестве Китти. Приходилось верить на слово. Полное имя было Кэтрин Дэвидсон: так она уведомила, прознав о моей умственной — точнее, памятной... или памятливой... или незапамятной... ущербности. Сказала, что могу дразнить ее любым из старых добрых любовных прозвищ — да только ни единого не всплывало в мозгу.

Китти озабоченно огляделась:

— И куда же, черт побери, букетик определим? Выговор у нее был особый — чарующий канадский акцент, звучащий чисто по-британски: не обезьянья болтовня лондонского кокни, однако и не изысканная речь высокомерного аристократа — просто хорошее английское произношение безо всяких особых примет. Не спрашивайте, откуда я набрался подобных познаний — понятия не имею. Мысленный компьютер охотно и доброжелательно выдавал всевозможные сведения, по любому и всяческому предмету — за вычетом единственной малости.

Меня самого.

— Попробуй, определи в «утку», — хмыкнул я.

— Вот она, благодарность! — горестно сказала Китти. — Вот награда за любовь и заботу о страждущем! Я подозрительно оглядел огромный букет:

— А вдруг пациент мается сенной лихорадкой, а?

— Раньше не жаловался. Верно?

— Окстись. Я имени-то своего без посторонней помощи припомнить не мог; откуда же знать, какими хроническими недугами обладал?

Последовало краткое безмолвие.

Китти избавилась от обузы, затолкав цветы в кувшин для воды, стоявший на столике. Выскользнула из длинного пальто, бросила одежду на стул. Возвратилась к постели.

— Прости, дорогой. Все время упускаю из виду... Тебе не легче?

— Увы, сударыня. Помимо ваших рассказов, у меня есть бесценный кладезь полезных сведений: ванкуверские газеты. Но сверх этого — ничегошеньки. Вдобавок, никак не могу разобраться в поганой канадской политике... Что, черт возьми, означает ОКРЕД?