— Понимаешь, какое дело, — сказал Том. — Если их предупредить, они могут засуетиться и помешать нам.

— А сколько людей работает там, внутри? — спросил Дортмундер, указывая на окна в теле дамбы.

— Ночью... мы ведь будем действовать ночью, как ты понимаешь... так вот, по моим расчетам, ночью там остается семь-восемь человек, самое большее — десяток.

Дортмундер посмотрел на окна. Посмотрел на фермы и деревни по берегам канала, на город у дальнего края долины.

— В этом озере чертова прорва воды, верно?

— Да уж конечно, — ответил Том.

— Там, внизу, спят люди, — сказал Дортмундер, пытаясь представить себе эту картину, — и вдруг нахлынет вода. В этом и состоит твой замысел?

Том рассматривал сквозь ограду мирную долину. На его сером холодном лице сверкали серые холодные глаза.

— Спят в своих постельках, — проворчал он. — В своих или чужих. Ты представляешь себе, что это за люди?

Дортмундер покосился на его каменное лицо и покачал головой.

— Никчемные людишки, — сказал Том. — Отцы семейств, суетящиеся из-за каждого доллара, каждого медяка, обливающиеся потом в своих рубахах — а зачем? Толстеющие бабы. Дуреющие дети. Что ночь, что день — никакой разницы, и никакой цели в жизни. Ничтожная деревенщина с ничтожными деревенскими мечтами. — Губы Тома шевельнулись, что могло означать улыбку. — Наводнение станет для них ярчайшим событием в жизни, правильно?

— Заблуждаешься, Том, — сказал Дортмундер.

— Заблуждаюсь? — Том непонимающе уставился на него. — Уж не думаешь ли ты, что у них тут полно развлечений? Балы и концерты? Аукционы по распродаже имущества банкротов? Парады на День независимости? Банды налетчиков? Ты так считаешь?

— Я считаю, что плотину взрывать нельзя, Том, — ответил Дортмундер. — Не станешь же ты топить всех этих людей, что спят в своих — или чужих — кроватях, из-за семисот тысяч.

— Триста пятьдесят, — поправил Том. — Половина денег твоя, Эл. Эти деньги принадлежат тебе и тем ребятам, которых ты пожелаешь пригласить.