Уходивших в лагере считали счастливцами. Каждый отправленный на фронт отмечался звездочкой на стене барака.

Как воевали? Жизни не щадили. Они не знали, что такое страх. Его они уже пережили. И похоронили. И сами… почти все полегли в том году. Работать умели. Воевать не научились. Не успели. Знаете, был у нас тут один чудак. Но не без царя в голове, песню про зэков Магадана написал. Про фронтовиков.

— Интересно. Впервые здесь узнал, что и осужденные воевали.

— Вот как! Но ведь многие были с территорий, уже оккупированных фашистами. Знаете, как они на фронт просились! Сталину писали, Ворошилову…

— А оставшиеся? Как они в те годы работали?

— Сутками. Без отдыха. Все фронту отдавали. Сами! Их никто не просил, не принуждал.

— То была война, она любого образумит.

— Верно. Но не только это. Сами по себе люди, будь они свободными или зэка, любят не только свои жизни, свои семьи, но и свою землю.

— Воры любят землю? — удивился Яровой.

— Еще как! Зэк — он для свободных изгой. А в лагере — равный среди себе подобных. И вот этот причал, на каком вы стоите, они зимой строили, в пятидесятиградусный мороз! Рукавиц не было. Они и не просили. Знали: не до них сейчас. Без полушубков и валенок, в телогрейках с темна и до темна. За себя и за ушедших на фронт старались. Чувство самосохранения…

— Вот это верно. Большего нет у них, — перебил Яровой, которого начинала злить амбиция Бондарева.

— Ошибаетесь. хотел сказать, что этот инстинкт уступил место чувству коллективизма.

— Ну как же! Групповые ограбления…

— Вы, мил человек, следователь. А мы еще и людьми обязаны быть. И не забывать, что любой преступник способен к исправлению.

— Можно подумать, что здесь все перевоспитываются.

— Не все. Но и преступниками они становятся не у нас. Здесь они лишь отбывают наказание. По-разному сказывается Север на их судьбах…