Грачия Симонян, перемежая глотки кофе затяжками сигаретой, продолжал:

— Гниду — был такой вор — тоже недавно повстречал. Тот на базаре мед продавал. В белом колпаке, в халате… Я едва его узнал. А он меня сразу. Расплылся в улыбке. Располневший, краснощекий — он сам стал походить на пузатую медовую бочку.

— Изменился. К лучшему, — говорю я ему.

Соглашается:

— Это точно. Нынче бывшие кенты и те не узнают. Жизнь-то не все под гору катит.

— Доволен? — спрашиваю.

Отвечает:

— Как же? Само собой. Крестьянствую. И чего раньше этим не занялся? Колхоз мне дом выделил. И участок приусадебный. Пасеку я там завел. Трудодень и мед — дело прибыльное. Выгодней воровства.

— Сахарок-то добавляешь? — смеюсь.

Гнида вильнул глазами в сторону. Но не соврал.

— Без того нельзя, — говорит, — все так делают. Но ничего. От этого беды не бывает. Я свой продукт силой не навязываю. Сами берут. Еще и спасибо говорят. И разрешение на продажу у меня имеется…

Я допытываюсь:

— Мать, мол, жива?

— Слава богу, — отвечает, — теперь ей совсем ни к чему умирать. Только свет увидела.

— Семья есть? — спрашиваю.

— Это вы о бабе? — он мне в ответ.

— О жене, о детях, — говорю.

Так Гнида даже руками замахал:

— Нет, не до того. Сам хочу жить. Без забот. Их с меня хватило. Через край. Досыта. Все еще не нарадуюсь каждому дню. Колыма всю душу выстудила. Только и оставила тепла на себя, да на мать- старушку. На других нет его. — И тут достает этот Гнида из-за бидонов банку меда: — Вот. Возьмите— говорит. — Занести все хотел. Да боязно мне в ваш кабинет заходить. Прошлое мешает. Как хвост.

Мне неловко стало. Сказал ему, что не ем мед. А он настаивает: