– И что?

– И знаешь, писал ее в спокойной обстановке. Старательно выводя каждую букву. То есть, давления на него оказано не было, и он, похоже, ничего не боялся. Сидел и писал, как прилежный ученик. О том, что добровольно уходит из жизни.

– Скажи еще: диктант писал, – усмехнулся Котяев, с трудом выколупывая из банки огромный огурец. – Все время удивлялся: и как это мать умудряется запихивать их в банку? И почему не собирает урожай, когда они нормального размера? Нет, дождется пока станут как кабачки, и тогда уже начинает рассовывать по банкам! Сколько ни просил ее этого не делать, бесполезно!

– Диктант? – задумчиво переспросил Эдик. – Может, и так.

– И кто ж учитель?

– Ты меня спрашиваешь?

– Чего сидишь? Разливай!

– В войну родилась, – сказал Мотало, задумчиво глядя, как он режет огромный огурец.

– Кто?

– Антонина Петровна. Мама твоя.

– Это из чего следует? Из соленого огурца?

– Вот ты надо мной смеешься, а напрасно.

– Я не смеюсь... Она родилась в пятидесятых, если на то пошло... Давай-ка мы с тобой, Эдик, выпьем за лето! За хорошую погоду!

– Так она ж дрянь!

– Ну не вечно же это будет продолжаться? Давай. За солнышко.

Выпили по первой. Он потянулся к сковороде, вилкой развалил пополам горелую котлету. Нехотя стал жевать.

– Скучно, – зевнул Мотало.

– А ты наливай!

– ...Вот ты говоришь, у меня крыша поехала.

Лицо у Эдика стало красное, жиденькие, мокрые от пота пряди волос прилипли ко лбу с огромными залысинами, очки сползли на самый кончик длинного носа. Они только что прикончили первую бутылку водки и, как обычно, начали спорить до хрипоты.

– Точно! Поехала! Причем давно!

– Ты просто тупой, ограниченный человек, Кот. Такой же, как все.

– Ну, спасибо! Я твой единственный друг! – он стукнул кулаком в грудь. – И ты мне... мне!

– Не-ет... Ты мне не друг... Ты меня ис... – Эдик икнул, – используешь.