И время постаралась зашифровать как могла. То есть предложила «часом икс» считать разницу в нашем возрасте, а она у нас составляет три дня. Не сразу, но до моей подруги все-таки дошло, что именно я пыталась ей втолковать, и она – честь ей и хвала! – воздержалась от ненужных вопросов и уточнений. В экстремальной ситуации на Аську всегда можно было положиться, а при нынешних нравах, когда все ситуации можно считать экстремальными, ей просто цены нет.

Встретились мы в скверике возле старого здания МГУ, в просторечье именуемом также «психодромом». Почему – не знаю, не с нас это началось, не нами кончится. Именно на этом скверике мы с Асей поругались в первый и в последний раз в жизни чуть ли не насмерть, поскольку один и тот же кавалер одновременно назначил нам свидание, а мы, две зеленые дурочки, стали обвинять друг друга в злонамеренном разбивании личного счастья. Потом-то, конечно, разобрались и устроили шутнику веселую жизнь, но ссору эту запомнили на всю жизнь.

– Куда пойдем? – осведомилась Ася, высказав пару дежурных комплиментов моей парижской внешности и общему виду. – Не на улице же нам беседовать.

– Ну и в ресторан в три часа дня переться глупо, – принялась я размышлять. – К тому же там шастают официанты и вообще…

– И вообще у тебя нет денег, – догадливо закончила моя подруга. – Ладно, пойдем на Горького, то есть, тьфу, никак не привыкну – на Тверскую. По всей Москве понатыкали этих самых летних кафе под зонтиками – садись, пей и болтай, сколько душеньке угодно. Как в Париже…

– Уж ты скажешь, «как в Париже», – завелась я, со сладкой тоской вспоминая свои тамошние «посиделки». – И сравнения-то никакого быть не может. Ты посмотри вокруг: хоть одно улыбающееся лицо видишь? И не увидишь – хмурые, озабоченные морды. А там почему-то люди улыбаются просто так, без повода.

– Ну, завелась! Что ж ты сама-то не улыбаешься? Правильно, от такой жизни волком завоешь, а смеяться станешь только на нервной почве.