— Я, графиня Жозефина Мотерси-де-Белей, находясь в здравом рассудке и твёрдой памяти, — прочитал нотариус, — завещаю всё своё движимое и недвижимое имущество, в том числе акции и банковские вклады…

Жюль сделал многозначительную паузу и обвёл взглядом собравшихся. Хотя лицо нотариуса было строгим и серьёзным, Большеухову почему-то показалось, что в его глазах таилась усмешка.

— … Лионскому обществу защиты прав сексуальных меньшинств, — закончил предложение нотариус.

Пьер глухо вскрикнул и потерял сознание.

Харитон Ерофеев отрабатывал стиль "батерфляй". Его мощный тренированный торс взмывал над поверхностью воды, как тело играющего в волнах серебристого дельфина. Харитон чувствовал себя молодым и сильным. Впервые за долгие месяцы жизни во Франции ностальгия оставила его. Наконец-то он встретил родственную душу, земляка, к тому же богатого и вхожего в высшее общество Лазурного берега. Теперь никто не посмеет насмехаться над русским миллионером, к тому же другом графа Мотерси-де-Белей.

"Мы им ещё покажем!" — подумал Ерофеев.

Что именно и кому он собирается что-то показать, Харитон пока не придумал, но это не имело значения. Главное, что подобная мысль вдохновляла и возбуждала его. Живя в России, Харитон ненавидел эту страну тупоголовой и жестокой "братвы", алкоголиков-пролетариев, крестьян, не желающих работать на земле, коррумпированных до последнего предела чиновников и способных только на бессмысленную болтовню интеллигентов.

Лишь поселившись в Болье, Ерофеев понял, что такое патриотизм. Сам не понимая почему, он чувствовал, что готов целовать родную промёрзлую землю и пускать слезу умиления при виде набивших оскомину грязноватых русских берёзок. Читая о том, что Солнцевская мафия захватила рынки сбыта наркотиков в Коста-Рике и что из кварталов в Нью-Йорке, в которых поселяются русские, уходят даже негры, Харитон неизменно чувствовал необъяснимый для него самого прилив гордости за взрастившую его страну.