Мысль, всё это время не дававшая покоя Ерофееву, наконец, окончательно сформировалась у него в голове.

— Да! — воскликнул Харитон, и, схватив кружку пива, залпом выпил его.

Пиво было тёплым, но он не обратил на это внимания. В его жизни снова появилась цель. Он сделает это ради самого себя и во имя любви к России. Он ещё покажет всему миру, на что способны эти русские.

Ерофеев ударил молоточком в антикварный бронзовый гонг, призывая дворецкого.

Прекрасно вышколенный Симон, которого Харитон, предложив ему тройное жалование, переманил у своего соседа барона Шатиньи, откликнулся почти мгновенно.

— Принеси мне телефон! — скомандовал Ерофеев.

Он собирался позвонить Большеухову и сообщить ему, что следующим возлюбленным принцессы Стефании де Монако должен стать русский.

* * *

Пьер Большеухов лежал, широко раскинув руки и ноги, на роскошном персидском ковре. Его лицо покоилось в благоухающей перегаром луже собственной блевотины. С момента, когда его при помощи нашатырного спирта привели в чувство в кабинете нотариуса и, посадив на такси, отправили домой, прошло уже около пяти часов.

Впрочем, утверждать, что его отправили домой, было бы неверно. У Пьера больше не было дома. Он должен был освободить особняк графини Мотерси-де-Белей в течение сорока восьми часов. С собой он мог взять только одежду и личные вещи.

Вернувшись в особняк, Пьер заплакал. Потом он налил себе стакан коньяка и залпом выпил его. Затем он снова заплакал. Большеухов плакал и пил, снова пил и снова плакал. Время от времени его рвало, то ли от алкогольного отравления, то ли от горя. Так что когда зазвонил телефон, Пьер валялся на ковре почти без признаков жизни.

— Простите, месье, — сказал Ерофееву слуга. — Хозяин дома, но он не может подойти. Он очень плохо себя чувствует. Кажется, он заснул, и я не могу его будить.