– А вы, Григорьич, кавказец?

– Да, Тенгинского полка…

– Так и я Тенгинского, юнкером служил в нем.

– Эх, барин мой родной, где нам пришлось свидеться!..

Слезы градом полились у обоих горемык, родных по оружию. Крепко они обнялись и заплакали…

– Милый мой барин, где нам пришлось встретиться!.. – всхлипывая, говорил кавказец.

– Чего вы там, черти, дьяволы, спать не даете! – послышался чей-то глухой голос из угла…

Кавказский оправился, встал и пошел на свое место.

– До завтра, барин, спите спокойно! – на пути выговорил он.

– Прощай, Григорьич, спасибо, дядька! – отвечал Луговский и навзничь упал на грязный пол.

Измученный бессонными ночами, проведенными на улицах, скоро он заснул, вытянувшись во весь рост. Такой роскоши – вытянуться всем телом, в тепле – он давно не испытывал. Если он и спал раньше, то где-нибудь сидя в углу трактира или грязной харчевни, скорчившись в три погибели…

А уснуть, вытянувшись во весь рост, после долгой бессонницы – блаженство.

III

В соседней с заводом церкви ударили к заутрене. В казарму, где спали рабочие, вошел ночной сторож, ходивший в продолжение ночи по двору, и сильно застучал в деревянную колотушку.

– Подымайтесь на работу, ребятишки, подымайсь! – нараспев прикрикивал он.

– Эй, каторга – жисть. Господи, а-а-а! – раздался в ответ в углу чей-то сонный голос.

– Во имя отца и сына и святого духа, – забормотали в другом.

– На работу, ребятишки, на работу! – еще усилил голос сторож.

– Чего ты, осовелый черт, дармоед копейкинский, орешь тут, словно на панифиде? – вскочив с полу, зыкнул на него Пашка, прозванный за рост и силу атаманом.

– Встал, так и не буду, и уйду, чего ругаешься, – испуганно проворчал сторож и начал спускаться вниз.

– Паша, а фискал-то тебя боится, науку, значит, еще не забыл, – сказал Пашке один из рабочих подобострастно заискивающим голосом.