В самом конце сентября, когда лес уже основательно поредел, а вода стала удивительно прозрачной и холодной, я, по договоренности с Мишкой Чуприным, полез на бревна в поисках наживки. Когда баночка из-под майонеза было уже почти полной, я сделал два лишних шага в сторону реки. Бревна разошлись у меня под ботинками и снова сомкнулись, пропустив в глубину. Я умудрился упасть вверх ногами, поэтому мне не размозжило голову. Перевернувшись под водой, всплывая я угодил носом в комлевую часть бревна, в выемку, которую выпиливают вальщики, чтобы падение дерева было направленным и благодаря этому не захлебнулся. Вода доходила мне до подбородка, руками я держался за какие-то сучья, а ноги не доставали до дна. Я мог дышать, видел ярко голубое небо в щель между бревнами, но не чувствовал раздробленных ног, не мог и боялся плыть. Я очень долго кричал. Это была истерика, визг, плач, а в самом конце хрип. Когда дядя Леня Чуприн спасал меня, поднырнув под бревна, я никак не хотел отпускать ветки, содрал кожу на руках, нахлебался воды и чуть не утонул. В результате заработал сильнейшее воспаление легких, несколько переломов, нервный срыв и перестал видеть синий цвет.

В тот год мне пришлось немало скитаться по больницам, я пропустил две с половиной четверти в школе и появился на занятиях только в конце февраля, когда вьюги поутратили пыл и готовы были сдаться наступающему марту. Вначале больничный быт вызывал во мне только стойкую неприязнь, но, постепенно, я привык к ласковым докторам и научился не бояться медсестер с их вкрутую прокипяченными шприцами и тупыми иглами. Ласка и забота, которыми окружили меня вначале деревенские, а потом и районные врачи, оказались именно теми вещами, которых мне так не хватало в жизни. Редкие приходы матери не приносили мне никакой радости, мало того, я желал, чтобы она побыстрее оставила меня с моими новыми друзьями – сестричками Танями и врачами теть Верами.