— Боже правый!

Его скорбный голос, громогласно повторенный эхом иод сводами деревьев, фальшивая нота в легком шелесте ночной жизни леса — удивил и отрезвил его.

Что ж! Он знавал это настойчивое желание и эту нежность. По той или иной причине иногда оказывалось, что это входит в категорию таких вещей, которые нельзя делать. И он их не делал. Он возьмет себя в руки, он выйдет победителем и в этот раз. Ему понадобится много такта, чтобы не заставить ее страдать,— ее, чьи дни так однообразны, жизнь так пуста. Но плохо ли, хорошо ли, это, как и все остальное, уладится.

Он стал с облегчением насвистывать. К нему вернулось спокойствие. Он повернул назад и усилием воли попытался сосредоточиться на предстоящем утром учении, имеющем особую важность. Он прибавил шагу. Было два часа ночи. Он мог лечь спать в половине третьего, поспать три часа — и этого ему было достаточно.

Выйдя на опушку леса и поляну, он пошел по дорожке, проходившей за домиками офицеров. В ночи, ставшей совсем темной, на некотором расстоянии впереди себя он услыхал торопливые шаги удалявшегося человека. Охваченный удивлением и любопытством, он включил карманный электрический фонарик. Полуночник остановился и обернулся.

— А, это вы, Капель? Что вы делаете на дворе в такой час? Вы будете не в форме завтра, дружок.

— Я не мог заснуть, господин майор. Здесь есть и ваша вина. Шампанское, девушки в цвету. Потерял привычку. Возбудился.

— Я тоже ощутил потребность немного пройтись.

Идя бок о бок, мужчины подошли к месту, где стоял особнячок супругов Брюшо; одно окно на первом этаже было открыто и освещено, оттуда донеслись обрывки шумной ссоры: «…за дурака… не может больше продолжаться… этот Эспинак… с этим кончать…»

Оба офицера, смутившись и повинуясь одинаковому порыву, ускорили шаг, стараясь найти тему для разговора, но это никак не удавалось.