Тут она поправила халат, распахнувшийся на груди и вдруг замолчала на середине фразы.

– Что-то не так? – осторожно осведомился я.

– Все не так, – обреченно прошептала Виктория Петровна. – Все совсем не так.

– Это вы про лечебный режим?

Она отрицательно покачала головой и больно вцепилась мне пальцами в локоть.

– Давайте с вами немного прогуляемся, – намеренно громко произнесла она. – Здесь такой чудесный воздух, кислород так хорошо вентилирует легкие...

Я послушно последовал за Викторией Петровной на улицу из душной атмосферы палаты.

Судя по меланхоличному взгляду накачанного вахтера, который молчаливо кивнул ей на дверь, когда та попросила у него разрешения «немного побродить по территории», Виктория Петровна действительно была не так уж больна, если ей беспрепятственно разрешали выходить наружу.

– Там, внутри все на нас смотрят, – смущенно объяснила она. – В палате совершенно невозможно разговаривать. Такое впечатление, что у них не уши, а локаторы.

Мы медленно шли по дорожке, выложенной битым мрамором возле высоких тополей.

Забор по сравнению с ними казался крошечным, и возникало впечатление будто эти великаны подметают полуголыми вершухками низкое осеннее небо.

Бабье лето медленно, но верно катилось к честной осени и солнце нехотя отрабатывало последние теплые деньки. Мне даже стало немного душно в своей куртке-плащевке и я до половины расстегнул молнию.

– Виктория Петровна, – приступил я к делу, – ваша дочь попросила меня навестить вас и...

– Дочь? – удивленно переспросила Гагарина. – Моя дочь? Как это странно...

Старушка нервно передернула плечами и неожиданно остановилась, слегка наклонив голову, словно прислушиваясь к шуму деревьев.

– ...попросила меня поговорить с вами относительно тех писем и звонков, которые с давних пор причиняют вам такое беспокойство, – продолжал я.