Дряблая шея и решительный, рубленый подбородок — шрамов от косметической операции в полутьме не разглядишь. Губы кривились в вечно скептической усмешке, открывая ровные белые зубы. Нос мужа всегда казался Дези слишком мелким для его лица, этакий девичий носик, хотя Палмер уверял, что с таким родился. И голубые глаза казались маленькими, но взгляд быстрый и светился самоуверенностью. Лицо процветающего бывшего спортсмена, округлившееся, чуть обрюзгшее и дружелюбное. Красавцем Стоута не назовешь, но в нем привлекала общительность южанина, этакого рубахи-парня, и он заваливал Дези подарками, комплиментами и постоянным вниманием. Позже она поняла, что неистощимая энергия его ухаживаний — не страсть, а скорее привычная настырность, с какой он добивался всего, чего хотел. Они встречались четыре недели, а затем поженились на острове Тортола. Дези казалось, она была как в тумане, но теперь туман рассеивался. Что же ты наделала? Она отбросила гадкий вопрос и вновь услышала голос Палмера:

— Какой-то подонок сидел у меня на хвосте, наверное, сотню миль, — говорил он.

— Зачем?

— Отодрать мою белоснежную задницу, вот зачем! — фыркнул Сноут.

— Он чернокожий? — спросила Дези.

— Может, кубинец. Я не рассмотрел. Но уж приготовился, милая моя, встретить сукина сына! На коленях у меня лежал сеньор «глок», заряженный и взведенный.

— Ты бы стрелял на автостраде?

— Уж он бы, мать его, и не пикнул.

— Как твоя носорожиха, — сказала Дези. — Кстати, тоже сделаешь чучело?

— Только голову повешу.

— Чудно. Можно повесить над кроватью.

— А знаешь, что делают из носорожьих рогов?

— Кто делает? — спросила Дези.

— Всякие там азиаты.

Дези знала, но позволила Палмеру рассказать. История закончилась невообразимыми слухами о двухдневной эрекции.