В начале апреля Даша поехала на дачу. Весна в тот год выдалась холодная, кругом лежал снег. Подходя к дому, она омертвела, увидев, что к ее калитке вытоптана основательная тропка. "Бомжи прописались! – мелькнуло в голове. – Разворотили, небось, все, телевизор унесли, обогреватель!

Да что это такое!

Слезы брызнули из глаз, она бросилась к калитке, с намерением погибнуть в неравной схватке с негодяями, осквернившими ее загородное убежище.

Калитка была не заперта. Войдя во двор, Даша остолбенела: тропинки к дому, колодцу и туалету были почищены, яблони толково обрезаны, а у стены сарая высилась поленица дров, без сомнения украденных у соседа Семенова, любителя попариться в деревенской обстановке. Поленицу дров продолжала поленица, сложенная из порожних бутылок из-под дешевого вина – под ней в изобилии лежали смытые капелью этикетки "Кавказа", "Анапы", "Трех семерок" и так далее.

"Мужчина! У меня в доме мужчина! – расперла сознание многогранная мысль. – Он чистит дорожки, со знанием дела обрезает деревья. И пьет портвейн ведрами".

Висячий замок, раскрыв рот, висел в петле. Мысленно попеняв ему, простаку, Даша устремилась в дом. Войдя в комнату, с удивлением отметила, что она недавно убрана, и довольно обстоятельно убрана. Потом увидела мужчину – в ее новом спортивном костюме! – спящего на не разложенном диване лицом к спинке. В изголовье стоял странный чемоданчик. Одеяло – ее любимое серое пушистое одеяло, которым она укрывалась, когда становилось особенно тоскливо – валялось на полу. Под ним угадывались очертания двух опрокинутых бутылок. У горлышка одной их них одеяло было пропитано бурой жидкостью, несомненно, представлявшей собой пролившийся портвейн.

Даша рассвирепела. Бросилась к дивану, достала бутылку, вылила остатки вина, – прямо на одеяло, – взялась за горлышко и замахнулась, целя в беззащитный висок. Но ударить не смогла.