— Нет, я окончила первый мед в Москве…

— Чего так далеко уехали и вернулись? Она улыбнулась одними глазами:

— Да были разные события и обстоятельства…

— Вы, как я понимаю, местная? Анна кивнула:

— Да. Могу смело писать в анкете: родилась и умерла здесь…

— Ой-ой-ой! Что это вы так трагически-патетически?

— А-а! — махнула она рукой. — Как сейчас принято говорить, я женщина с неустроенной личной жизнью. А женщина, которая до тридцати одного года не успела это сделать, не живет, а зарабатывает себе на пенсию…

Но говорила она это все, смеясь глазами, и нельзя было понять жалуется она или заводит меня, смеется над собой или грустит.

— Вы здесь с родителями?

— Нет, — покачала Анна головой. — Тут у меня дядя — в совхозе. А я одна. Мама умерла, отец уехал в Небит-Даг работать…

Мы снова забуксовали.

В этом месте сшиблись грудь в грудь две стихии — соленое море и прогорклая пустыня, как жерновами растерли жизнь между собой. Разбрасывая с завыванием из-под колес мокрый песок, «газон» тянул в сторону еле различимой дороги.

Пустыня завораживала, парализовала. Как бездонный омут, она втягивала в себя, грозила бесследно растворить в своей рыжей пустоте.

Всевышний, создатель сих мест, приступая к творению, страдал в этот момент или приступом дальтонизма, или острым дефицитом красок. Наверное, как всегда, подвели снабженцы, и он, гоня план к концу квартала, соорудил этот мир из одних желтых и серых цветов всех оттенков — от серебристо-седого неба до охряной пены. И припорошил пепельным налетом соли.

— Вы, наверное, всех хорошо знаете? — мотнул я головой на наших спутников.

— Да. Во всяком случае, много лет. — Она помолчала мгновение и быстро подняла на меня взгляд — глаза у нее теперь были почти черные. — Вы хотите что-то узнать о них от меня?